Автор неизвестен.

Мы еще, товарищ, поживем

Жил один пророк (как звать – не помню:
кажется, Степан… или Иван).
Он кричал: «Гореть вам в адской домне!
Ты сгоришь, нахал, и ты, болван!

Как пойдет весь мир к чертям собачьим,
как он загремит в тиски ко Злу,
Тут и позавидует висячим
тот, кого казнили на колу».

Был пророк, как будто, настоящий:
что он предсказал, то и сбылось,
И не позавидовал висящий
тем, кому остаться жить пришлось.

Было на Земле порой такое,
что живой впал в зависть к мертвецу:
Мертвых хоть оставили в покое.
Прочих долго били по лицу!

И трещали сумрачные лица,
и горела бедная земля…
Оставалось разве что молиться,
и просить прощения, скуля.

Где-то – то ли в Риме, то ли в Ницце
(ясно только то, что не в Раю)
Злые «вавилонские блудницы»
вечно попадали под статью.

Неизвестно, что творилось в Чили,
а у нас взыграл бесовский ген:
Бедный Рим отчасти развалили,
словно отомстив за Карфаген.

На свету Луны, созвездий Рака,
Льва и полуночного Стрельца
Шла и шла в те дни в Европе драка,
и мечи свистели без конца.

Сколько лет прошло, а мы все плачем
день и ночь в чаду недобрых дел,
И опять завидует висячим
тот, кто по ошибке уцелел.

Вот же как накаркали пророки,
что ты напридумывал, Иван!
Эх, перечеркнуть бы эти строки,
чтоб прибегнуть вновь к другим словам,

И придумать текст вдвоем со СМЕРШем:
«Жизнь – довольно мелкий водоем.
Нечего завидовать умершим.
Мы еще, товарищ, поживем».

Аббатство помнит древние годы,
Его капелла тешит глаз,
А дамы, что пленяли нас,
Сошли под сводчатые своды
Старинных склепов.
Охапки скошенного сена
Укутал саван соли,
И колокол, глас боли,
Печален, как монах смиренный.
И так же одинок.
Но паче девственницы сонной
И всяческих чудес
Сияют чары
Одной из друидесс,
А кот ее чарует солнце.


Жан ль'Аскюз
(Пер. С. В. Головой и А. М. Голова)

Буквально что то сверхпрекрасное!Я такие произведения крайне редко встречаю:
Природа.

Где Купалой тропку метила,
за жар-цветом уходя,
бесогонным криком петела
да шерстинками дождя -
бормоча под нос латинские
тарабары, под сосной
водит свиту сатанинскую
крепкобокий царь грибной:
очи бешеные, карие,
сам раздулся, что пупырь -
из династии лактариев
ждут царицу нынче в сырь.

утаённой разной всячины
не добыть до склона дней -
клады накрепко ухвачены
мухолапками корней:
разбирают по копеице,
заплетают в звонкий жгут -
а вокруг такое деется,
будто зиму и не ждут:
за мышиными амбарами,
в разнотравной шебале
не уступит штоф нектаровый,
раззудясь, пчела пчеле,
и не видят - ими добытый
портулаковый стакан
осушает жадно хоботом
рыжий бражник языкан.

ложке далеко до донышка -
вся в меду по черенок.
ходит солнечный котёнушка,
топчет лапками тынок,
водит бархатными ушками,
барабанный слышит бой:
то болетусы с волнушками
ходят свадебной гурьбой
и дудят, покрывшись пятнами,
в камышовые гудки...
будет Рыжиковна знатная
царевать у вас, сморчки!

Добавлено спустя 6 дней 9 часов 53 минуты 31 секунду:

Заржавевший кастет
Бакемоно-Кицунэ Лиса.


Все знали, что он не пройдёт по путям моих песен,
Но, струны порвав, задохнулся крещендо бемоль.
Рубашкою тёрся о дни, слившись с кожею кресел,
Дрейфуя, дразнил с горизонта бомжиху-Ассоль.

Я видела, он препарировал пристальным взглядом
Червивой души надломившийся, хрупкий хребет,
Но воином чинно стояла под знаменем «Надо!»,
Пока мне завистники ядом плевали во след.

Сказали, что он не придёт, но распахнуты двери,
И дулом проклятая совесть натёрла висок.
Мукою сквозь пальцы, крестом кокаиновой вере,
Бетонной стеной обратился обитый порог.

Они заблуждались, а осень листвою ржавела
И ветром срывала настырно мои парики.
Но клеила насмерть, лгала, хоть совсем не умела,
Рубеж одолев в направленьи «Подохнуть с тоски».

Грудину ломая, рвалась к простыне аритмия,
Подушка издохла от жажды и с жёванным «нет!»
Все сны продала – пусть их в жизнь воплощают другие,
Сжимая в кулак заржавевший от пота кастет.

Добавлено спустя 5 часов 59 минут 27 секунд:

Наша рыба
Bor G

Клева уже не будет - рыба давно в козле.
Чаще звереют люди - цены кусают злей.
Вряд ли увидят раки с пивом бокала дно.
Впору плясать «сиртаки» с греками заодно.

С дружеским мумба-юмба бодро стучать в там-там.
Красить в цветочки клумбы, честь одолжив ментам.
Жить веселей и проще в летние вечера.
Выйти толпой на площадь и заорать «ура!»,

«Славься!» (а что – не важно) в рупор и в небеса.
Правда всегда бумажна – стерпит любых писак.
Всем записаться в «Наши», рявкнуть «не нашим»: - Цыц!
Есть у страны папаши, есть у племен отцы!

Нравятся наши нравы, если залить глаза.
- Кто там шагает правой? Левой, кому сказал!-
Наши шагают строем, хором горласто им:
- Новый мы наш построим! (типа - орла строИм?).

Иссиня-красно-белым будет строитель наш.
Нужен ли парабеллум, если в руках калаш?
Новых ворот не жальче, чешутся если лбы...

Кстати, а был ли мальчик? Кажется, где-то был...

Мне скучно, бес.
Что делать, Фауст?
Таков вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает:
Иной от лени, тот от дел;
Кто верит, кто утратил веру;
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру,
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет.
Зевай и ты.

взглядом ассоли
Автор: Kery Категория: любовное

слышишь, любимый, чувства уже на мели
море шипит, но отступать не хочет
взглядом ассоли встреченные корабли
цвет парусов меняют... и тонут ночью

видишь, любимый, высох в бутылке ром
не говори, будто меры своей не знаю
лучше давай выпьем с тобой вдвоём
крепкого кофе, или хотя бы чаю

всё - контрабанда! трюмы полны шелков,
и табака... и немножко марихуаны
знаешь, любимый, каждый матрос готов
расцеловать на бёдрах покатых шрамы

только они не знают, куда вести
столько морей прошли - ничего не знают
что ж ты, любимый, карту скомкал в горсти?
думаешь, там отмечена цель другая?

и не надейся! старый не врёт компас,
звёзды не врут тем паче: развязка близко
камнем на дно - и не вспомнит никто про нас
дешёво стоят души контрабандистов

Добавлено спустя 17 часов 57 минут 40 секунд:

О Том и Этом
Автор: Анна Людвиг

ТОТ был заурядным, совсем неприметным и маленьким,
не спорил, не вздорил ни с кем, не гонялся за льготами.
А ЭТОТ был очень умён и являлся начальником
ТОГО, заурядного. Вместе лет десять работали.
ТОТ много курил, зажигалкой пощёлкивал газовой
истории слушал о жизни сотрудника старшего,
но сам о себе никогда ничего не рассказывал,
что в общем понятно: его ведь никто и не спрашивал.
В дискуссиях ТОТ опасался высказывать мнение,
а если когда и шутил – получалось без пряности.
Боялся углов, вообще не любил столкновения
и даже погиб по какой-то дурацкой случайности.
Событье заставило ЭТОГО горько задуматься,
почувствовать, что иногда был к другим невнимателен-
работая вместе и часто встречаясь на улице,
о жизни ТОГО не имел никакого понятия.
Торжественный марш, все стоят с просветлёнными лицами
и речи звучат, самого Цицерона достойные...
А ЭТОТ, глаза утерев, подошёл к сослуживцам и
сказал: "Что ж, ребята, давайте помянем покойного."
Один за другим завели про заботы домашние –
кому – позарез в детский сад, а кому – на лечение.
У всех оказались занятия более важные.
И он отвернулся, и тихо вздохнул.

С облегчением.

Добавлено спустя 5 дней 15 часов 9 минут 45 секунд:

А вот это произведение очень неожиданно!
Действительно редкий талант:

Жизнь Животныхъ
Валентин Емелин
(поэма)


1.
Мне исполнилось семь.
Мне повезло (говорят), и совсем
невозможное чудо свершилось (по вере),
Зло покинуло нас.
Мы последней ракетой прибыли с Марса,
в его красных казахских песках
осталась наша тоска.
И вот – мы на Венере,
планете промозглых дождей, наводнений,
нездоровых невских болот испарений,
белых ночей без сна.

2.
Сырая весна
ленинградских колодцев-дворов
дышала гнилыми зубами
чахоточных ртов,
затхлых подъездов
с их дерматиновыми губами
дверей. Они открывались туго,
стянутые пружинами,
учёные горьким опытом
не разевать, не болтать много лишнего,
паче чаянья – личного,
ведь рядом оплотом
державным – гранитная серая глыба
государственной безопасности,
Большой Дом,
окружённый аурой страха
и подозрительности.

3.
Мы поселились рядом, в подвале – Каляева, 10,
в квартире вдовца, несущего тяжкое бремя
решившего в горе завесить
все зеркала навсегда, остановившего время,
затянувшего крепом всё, до чего достала рука.
Словно в рассказах По, скорбная спальня,
хранившая призрак покойной,
(согласно портрету – Варвары Петровны),
где с потрескавшегося потолка
свешивался чёрный,
похожий на жирного паука,
сальный,
траурный абажур с оранжевой бахромой…
Если задеть её головой –
сотни паучьих лапок
щекотали мой беззащитный затылок,
стриженый под полубокс.
Этот тарантул был вечный, постылый
спутник моих полнощных кошмаров,
пока я не подрос.

4.
Вот выплывают из памяти
ноги, обутые в ботики
(их называли – «котики»),
ноги в ботинках, унтАх, сапогах,
валенках и калошах, шурша,
как тараканы, месят холодную кашу
из снега и грязи на уровне глаз, и в нашу
квартиру стекает шорох мышиный
вместе с бензиновой вонью машинной,
оставляющей привкус в воздухе спёртом
сквозь окошко под потолком,
заляпанное белым помётом.

5.
Я лежу на продавленной панцирной сетке
в зачарованных, мрачных покоях,
моей заколдованной клетке,
и пальцем бесцельно вожу
по влажным, таинственным пятнам
фантастических континентов,
покрытых лесами из плесени, непонятным
непосвящённым контурам островов,
начертанных кровью погибших клопов,
и линией сальной у изголовья
(возможно – экватора),
на отсыревших обоях
цвета старинных пергаментных карт
обезумевшего Меркатора.

6.
Я болен с момента прибытия
в гранитные лапы Питера
нескончаемой пневмонией,
запустившей когти под рёбра,
(теперь вот, попробуй, угомони её).
Кашель, ворча недобро,
на время убрался в свою конуру,
чтобы вновь поутру
броситься с лаем на прутья
грудной измученной клетки,
словно бы зная: "да, крут я
для малолетки".

7.
Вот и шесть, день уменьшился наполовину.
Вечером мне предстоит испытанье огнём,
сорок минут репетиции ада:
мне будут лепить на спину
листочки рыхлой бумаги,
пропитанные горючим напалмом,
лернейским разбавленным ядом,
последним приветом от Несса-кентавра
Гераклу, в просторечьи – «горчичники».
Верно, их применяли опричники –
прижигая государевым словом и делом
пятки непокорным боярам.

8.
Я с ужасом жду начала вечерней пытки.
Вот готовы горынычевы открытки;
в эмалированной миске с оббитым краем
налит из чайника кипяток; стараясь
спину мою облепить поплотнее,
бабушка отрывает ещё половину – для шеи.
Меня, как пирог, обложили вощёной бумагой –
осталось поставить в печку. С отвагой
я бы принял мученье. Уж лучше сраженье!
Но лежать без движения –
это единственное спасенье,
иначе, кроме жара, ещё пробирает холодом.
«Ах, зелено-молодо» –
бабушка тает от чаю,
прихлёбывая вприкуску,
«Терпи, ну, а чтобы не скушно,
давай-ка, внучок, я тебе почитаю».

9.
И вот появляется Книга, найденная на антресолях.
Когда засовывали многострадальные чемоданы,
один не хотел задвигаться в стойло,
и вот обтрёпанный, но первозданный
достали оттуда том, с обложкой не по размеру,
на ней советские танки кромсали траншеи.
Заглавие: «Год 1941-ый.
Бои на карельском перешейке».
Однако внутри, под камуфляжной обложкой,
что-то другое – с ятями, твёрдыми знаками даже,
что-то из «бывшего», конспирация та ещё :
«Иллюстрированное изданiе.
Жизнь Животныхъ А. Э. Брэма
со множествомъ политипажей
и хромолитографiями. Том I. Млекопитающiя».

10.
Книга была сокровищем,
и, без сомнения, произведением
высокой литературы:
Вот цитата оттуда навскидку:
«Мы сообщили выше несколько отрывковъ
из замечательной истории развития голотурiй
и указали, что все иглокожiя,
за немногими исключенiями,
когда происходит более простое развитiе,
подвергаются самымъ
необыкновеннымъ
превращенiямъ».

(Углы обтрепались, бумага ломалась,
но как же она читалась,
оживляя мою настенную географию!..)

Под стать были и литографии –
1 к 32, или 3/4, были также «наст. вел.»,
среди политипажей было что-то невиданное,
например: тасманскiй сумчатый волкъ,
муравьедъ, утконосъ и Ехiдна…
Цветные картинки разложены пО столу,
Малая библия ордена меннонитов,
подспорье Франциска Ассизского:
рукокрылыя ангелы, демоны василисковы,
деяния братьев меньшИх – апостолов.

11.
Я уже не чувствую жара,
он равен внутри и снаружи,
поэтому – уравновешен;
отплываю куда-то вбок,
краем глаза прослеживаю прыжок
мягколапого ягуара,
которого глупый тапиръ, (конечно
нежданно) за спиной обнаружил...
Но в мареве тонут вещи –
(то ли чайника пар,
то ли сельвы болота причиной);
звук куда-то пропал,
а потом вернулся, зловещий,
зовущий, зыбучий, как перед кончиной…

12.
… Очень холодно. Очень.
Триста лет, как закончилась осень.
Триста лет, как завьюжен, застужен,
этот дом, он, как видно, не нужен
никому в целом свете.
Кто в ответе за то, что случилось?
За то, что стал общей могилой
этот дом, и за то, что так жутко,
и за то, что погасла буржуйка,
и за то, что мама в углу, под тряпьём
двое суток молчит, и её
не дозваться – кричи-не кричи?
И за то, что вчерашние крошки
от прошлонедельной горбушки
не найти, хоть ты плачь, под подушкой…

13.
… но рука натыкается вдруг
на оборванный переплёт –
это чувствует пальцев лёд,
(ещё не понимая умом),
обтрёпанные страницы,
одного из десятка томов,
что дед выписал из-за границы.
Обложка была из кожи,
мама долго её варила
(может, это съедобно тоже?)
и отваром её поила,
чтобы чудом поднять из постели,
а бумага так жарко горела –
девять книг так жарко горели,
девять дней горели так жарко,
ах, как было безумно жалко –
жечь, что больше всего любила…
Хочешь жить? – мама зло говорила.
Страниц отрываемых хруст.
Девять дней. Закончился круг.

14.
Девочки ломкие пальчики
(ими так восхищались мальчики,
– говорили: ты прелесть, Варенька!»
а теперь они в грубых варежках
и по-чти ни-че-го не чув-ству-ют)
пухлый том достают
из-под тощей подушки.
Вновь уют, как игрушки,
наполняет собою комнаты.
Страха нет, и нет темноты.
Она хочет быть с Ним – на Ты.
Она хочет понять
этих существ породу,
сущность их и природу,
Хочет – знать:
Почему так устроен мир?
Хочет знать это наверняка.
Она лижет клей корешка,
будто это пломбир –
во рту ощущение тающее.
Невесомая над страницей рука:
А. Э. Брэм. Том I. Млекопитающiя.


Арендал, 2012
© Валентин Емелин

Добавлено спустя 1 час 21 минуту 37 секунд:

И опять японская лисица:

Наши легионы
Бакемоно-Кицунэ Лиса

Как подвох сыскать в протянутой мило длани?
Перерублена, четвертована правда-матка…
Все воюют люди как люди на поле брани,
А у нас в небесах опять состоялась схватка.
Как собрать те ошмётки крыльев, что сшили раньше –
До того, как сошлись в штыки наши легионы –
Эскадрильи взглядов и жестов без слов и фальши…
В поднебесной склоке раскрошены пантеоны.
Как дойти до врат, если ноги размякли ватой
От дождей в лобовое и терпких спиртов в бокале.
Эта тварь золотой приходит ко всем, звездатой,
А меня она /осень/ топит на дне фекалий.
Падай камнем вниз, не пугайся, здесь море грязи!
Зрелищ много хочу и с водярой краюху хлеба.
Что за кайф, ну, скажи, в водородном инертном газе?
Слишком сильно он тянет в больное, гнилое небо…

ГАЙДАМАК
(Отрывок из поэмы)

Осенней ночью, близ кургана,
В степи глухой у огонька,
Сидят одни во мгле тумана
Два запорожских козака.
Напрасно зоркие их очи
Сквозь черный мрак угрюмой ночи
Чего-то ищут в дальной мгле;
Вотще они к сырой земле
Свое прикладывают ухо, -
10 Кругом всё сумрачно и глухо;
Молчит река, безмолвен лес,
Ни звездочки среди небес.
Объята черной пеленою,
Как будто вся природа спит,
Лишь, налетая, ветр порою
Сухой ковылью шевелит,
Да кони борзые, на воле
Гуляя, травку щиплют в поле...

"Где запоздал он?.. Уж пора
20 Ему примчаться. От Днепра
Тут недалёко... Конь надежной:
С ним и в такую ночь никак
С дороги сбиться невозможно;
Удал отважный гайдамак!
Пусть ночь, удвоя черный мрак,
На степь унылую наляжет, -
Козак всегда козак: ему
На Запорожие сквозь тьму
Пустынный ветер путь укажет...

30 Не подстерег ли удальца
В глуши татарин кровожадный?
Ну что ж? Пусть так, - у молодца
Булат с пищалью семипядной.
И в ясный день и в час ночной
Он сам нередко с самопалом
Стрежет врагов в траве густой
Иль рыщет по степи шакалом...

Я хорошо тот помню день,
Когда пришел он в наш курень
40 И клятву дал быть гайдамаком,
За Сечь свободную стоять
И вечно ненависть питать
И к хищным крымцам и к полякам.
Непринужденный разговор,
Движенья, поступь, гордый взор,
Черты, жупан - всё род высокий
Изобличало в пришлеце;
Прекрасен гость был черноокий,
Всё нас пленяло в молодце;
50 Но зрелся след тоски глубокой
На молодом его лице...

Все, полюбя его, ласкали,
Шутили с ним средь шумных игр;
Но разогнать его печали
Не мог никто... Как юный тигр
На всех глядел, нахмуря брови,
Был дружбы чужд, был чужд любови.
Летал в пустынях на коне,
И, увядая в тишине,
60 Он рвался в бой, он жаждал крови...

Сбылось желанье: саранчой
Мы понеслися под Очаков;
И удальством пришлец младой
В грязь затоптал всех гайдамаков.
Суров, и дик, и одинок,
Чуждаясь всех, всегда угрюмый,
И ныне бродит, как порок,
В местах глухих он с тайной думой.
Печаль, как черной ночи мгла,
70 Ему на сердце налегла.
Она, жестокая, тревожит
Его повсюду и всегда;
Ничем, нигде и никогда
Ее рассеять он не может.

Ему несносна тишина;
Без крови вражеской, без боя,
Он будто чахнет средь покоя;
Его душе нужна война:
Опасность, кровь и шум военный
80 Одни его животворят
И в буре битв покой мгновенный
Душе встревоженной дарят.
Толпой и крымцы и поляки
Не раз гонимы были им;
Как божий гнев, ужасны с ним
В набегах бурных гайдамаки...

В нем не волнуют уже кровь -
Младых украинок любовь
И верной дружбы глас приветный;
90 Давно он ко всему приметно
Остыл бесчувственной душой,
В нем веет холод гробовой:
Она, как хладная могила,
Его все блага поглотила...

Всегда опущены к земле
Его сверкающие очи;
Темнеет на его челе
Какой-то грех, как сумрак ночи.
Еще никто не зрел того,
100 Чтобы хотя на миг единый
Улыбкой сгладились морщины
На бронзовом лице его.
Однажды только, уверяли,
В нем очи радостью сверкали:
То было в замке богача,
Убитого им на Волыни,
Где превратил он всё в пустыни,
Как, гнев небесный, саранча;
Где кровь ручьями лил он хладно,
110 Где всё погибло беспощадно
Иль от огня, иль от меча.
Вотще молила дочь младая,
Вотще у ног лежал магнат:
В грудь старца, воплям не внимая,
Вонзил он с хохотом булат..."

Так говорили меж собою
Про гайдамака-молодца
Два заднепровских удальца...
Меж тем уж начал за рекою
120 Мерцать на дальнем небе свет,
А запорожца нет как нет.
Несется ночь... и вот зарею
Занялся сумрачный восток,
Сильней зашевелил травою
Передрассветный ветерок;
Уж погасает огонек,
И вьется тонкою струею
Во мгле редеющей дымок...

Вдруг конский топот раздается,
130 Как шум глухой, издалека;
Вот громче, ближе... вот несется
Конь вороной без седока.
Вот за могилою степною
Своих товарищей узнал,
Помчался к ним, летит стрелою
И, подбежавши, вдруг заржал,
Запрял ушами и упал
Почти недвижный, бездыханный...
По шее кровь бежит из раны.
140 Расколот рыцарский сайдак,
И безобразными клоками,
Обрызган кровью, меж ногами
Висит разорванный чепрак...

Но где же грозный гайдамак,
Краса и слава вольной Сечи?
Погиб... но где, когда, и как,
И при какой враждебной встрече?
Быть может, дерзкою толпой
В глуши захваченный в неволю,
150 В темнице душной и сырой
Клянет в цепях свою он долю;
Иль, крымским хищником убит,
В степи пустынной он лежит,
И уже волк во мраке ночи
Терзает труп среди травы,
И из козацкой головы
Орел выклевывает очи...

Эх, опять с Японской лисичкой загуляем! Ну, поехали:

На фронтах искалеченных душ
Бакемоно-Кицунэ Лиса

Ты сквозь облака видишь клеточки схожего цвета,
А я остаюсь на фронтах искалеченных душ.
И не отпускает в стихи полумёртвое лето,
Оркестр в умах спотыкается нотами…туш!

Меня обокравши до ниточки нежного шёлка,
Соткав из мольбы расплетённой ненужный трофей,
В лисе разглядевши матёрого старого волка,
Нещадно шинкуешь лапшу для свободных ушей.
Я всё понимаю, молчу, только дыбится холка,
И снова кошу под задрипанных серых мышей…

В печаль убегая от сплетен, болею простудой
И тщетно плюю в коньяки пожеланием сна…
Прости мои дерзкие взгляды, я больше не буду.
Чуть-чуть поболею, и снова наступит весна.

Рецензии
Александр.

Я в норку забьюсь, словно мышка,увидевши чудо!
Лапша по лисе, словно червь по канаве, ползёт.
Но долго я видом таким восхищаться не буду,
Внезапный бросок и лапша отправляется в рот!

Почавкаем вместе, я в норке, а ты перед нею.
Какую же гадость сварганил нам Хлебозавод!
Но больше тебя объедать я сегодня не смею,
Не то впопыхах сам отправлюсь в твой алчущий рот.

И с хрустом мои перемелятся тощие кости,
Остаточки жира застрянут в точёных зубах!
Со страхом сбегут в темноту все незваные гости
И встречу тебя через годы и на небесах!

Вот только тогда может быть ты меня пожалеешь,
И каплей слезинки умоюсь, ведь там я пока ещё мышь.
Но в узкую норку пробраться ещё не сумеешь!
Мордашка не лезет!Всё стихло.Ты что, уже спишь?

Добавлено спустя 1 день 2 часа 38 минут 45 секунд:

про болотницу
Олинка

по косматому болотишку,
где водица кучевая,
златошёрстый ходит котюшка,
до поры клычки скрывая -
пятки мяконькие топают
по кленовой черепице -
белой ниткой перештопаны
ночи тех, кому не спится.

что-то стряпает болотница,
растопыря перепонки -
неважнецкую работницу
залучил болотник в жёнки.
топнет кот ботинкой лаковой,
фыркнет, варева откушав:
мне потребно плюшек маковых,
а не студня из квакуши.

раздобудь на славу ежева,
разносолов и заедок,
а не суслика несвежего
и рагу из табуреток -
положи пирог берсеневый
в путеходную укладку:
в шерстяные дни осенние
пусть кому-то спится сладко.

Добавлено спустя 7 дней 19 часов 39 минут 52 секунды:

Здравствуй.
Бакемоно Кецунэ- Лиса.

Здравствуй! Я тебе написать решила.
Сигареты курю вместо благовоний.
Пятый год меняю на мыло шило –
всё отмыть не могу эту грязь с ладоней.

Здесь не слышен лай – моя хата с краю,
и сама не в жизни я – где-то между…
По ночам отнюдь не чаи гоняю,
и в стихах отчаянных нет надежды.

Рассадила всех семерых по лавкам:
пять котов, мужичка и дитё до кучи.
Раньше мы подвывали соседским шавкам,
а теперь на отшибе гораздо круче.

А во снах постоянно приходит Верка
в сапогах из замши и шапке куньей…
говорит, что меня эта лицемерка
называет вновь за глаза колдуньей.

В октябре график выпивок крайне плотный…
Не сыскать близкой сущности, мне подобной.
Прорастает на клумбе мускари чётный –
я тебе привезу их к плите надгробной.

Sie liebten sich beide, doch keiner
Wollt' es dem andern gestehn.

Heine.

Они любили друг друга так долго и нежно,
С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной!
Но как враги избегали признанья и встречи,
И были пусты и хладны их краткие речи.

Они расстались в безмолвном и гордом страданье
И милый образ во сне лишь порою видали.
И смерть пришла: наступило за гробом свиданье...
Но в мире новом друг друга они не узнали.

Don Carlos, Отличная тема!Спасибо...

Николай Алексеевич Некрасов.
Из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»

Н. А. Некрасов

Господу Богу помолимся,
Древнюю быль возвестим,
Мне в Соловках ее сказывал
Инок, отец Питирим.

Было двенадцать разбойников,
Был Кудеяр-атаман,
Много разбойники пролили
Крови честных христиан,

Много богатства награбили,
Жили в дремучем лесу,
Вождь Кудеяр из-под Киева
Вывез девицу-красу.

Днем с полюбовницей тешился,
Ночью набеги творил,
Вдруг у разбойника лютого
Совесть господь пробудил.

Сон отлетел; опротивели
Пьянство, убийство, грабеж,
Тени убитых являются,
Целая рать – не сочтешь!

Долго боролся, противился
Господу зверь-человек,
Голову снес полюбовнице
И есаула засек.

Совесть злодея осилила,
Шайку свою распустил,
Роздал на церкви имущество,
Нож под ракитой зарыл.

И прегрешенья отмаливать
К Гробу Господню идет,
Странствует, молится, кается,
Легче ему не стает.

Старцем, в одежде монашеской,
Грешник вернулся домой,
Жил под навесом старейшего
Дуба, в трущобе лесной.

Денно и нощно всевышнего
Молит: грехи отпусти!
Тело предай истязанию,
Дай только душу спасти!

Сжалился Бог и к спасению
Схимнику путь указал:
Старцу в молитвенном бдении
Некий угодник предстал,

Рек: «Не без божьего промысла
Выбрал ты дуб вековой,
Тем же ножом, что разбойничал,
Срежь его, той же рукой!

Будет работа великая,
Будет награда за труд,
Только что рухнется дерево –
Цепи греха упадут».

Смерил отшельник страшилище:
Дуб – три обхвата кругом!
Стал на работу с молитвою,
Режет булатным ножом,

Режет упругое дерево,
Господу славу поет,
Годы идут – продвигается
Медленно дело вперед.

Что с великаном поделает
Хилый, больной человек?
Нужны тут силы железные,
Нужен не старческий век!

В сердце сомнение крадется,
Режет и слышит слова:
«Эй, старина, что ты делаешь?»
Перекрестился сперва,

Глянул – и пана Глуховского
Видит на борзом коне,
Пана богатого, знатного,
Первого в той стороне.

Много жестокого, страшного
Старец о пане слыхал
И в поучение грешнику
Тайну свою рассказал.

Пан усмехнулся: «Спасения
Я уж не чаю давно,
В мире я чту только женщину,
Золото, честь и вино.

Жить надо, старче, по-моему:
Сколько холопов гублю,
Мучу, пытаю и вешаю,
А поглядел бы, как сплю!»

Чудо с отшельником сталося:
Бешеный гнев ощутил,
Бросился к пану Глуховскому,
Нож ему в сердце вонзил!

Только что пан окровавленный
Пал головой на седло,
Рухнуло древо громадное,
Эхо весь лес потрясло.

Рухнуло древо, скатилося
С инока бремя грехов!..
Слава творцу вездесущему
Днесь и во веки веков!

1876

Славянка, Это же со школьной программы!Всякое дитё в ранце таскает и уже столько лет.Что нибудь бы поновее и для читателя неведомое.Пожалуйста...

Да ну? В СОВРЕМЕННОЙ школе изучают данное произведение? Мои поздравления современной школе.))

Славянка, Вот этого не ведаю, а изучить бы надо!Сейчас скину две сывлки копии с разбором наиболее ярких глав произведения.Весьма интересно.

Первым возможным «счастливцем», встретившимся им по дороге, оказывается поп. (Не у встречных же солдатиков и нищих было спрашивать о счастье!) Но ответ попа на вопрос о том, сладка ли его жизнь, разочаровывает мужиков. Они соглашаются с попом в том, что счастье — в покое, богатстве и чести. Но ни одним из этих благ поп не обладает. В сенокос, в жнитво, в глухую осеннюю ночь, в лютый мороз он должен идти туда, где есть болящие, умирающие и рождающиеся. И всякий раз душа у него болит при виде надгробных рыданий и сиротской печали — так, что рука не поднимается взять медные пятаки — жалкое воздаяние за требу. Помещики же, которые прежде жили в родовых усадьбах и здесь венчались, крестили детушек, отпевали покойников, — теперь рассеяны не только по Руси, но и по дальней чужеземщине; на их воздаяние надеяться не приходится. Ну, а о том, каков попу почет, мужики знают и сами: им неловко становится, когда поп пеняет за непристойные песни и оскорбления в адрес священников.

Поняв, что русский поп не относится к числу счастливцев, мужики отправляются на праздничную ярмарку в торговое село Кузьминское, чтобы там расспросить народ о счастье. В богатом и грязном селе есть две церкви, наглухо заколоченный дом с надписью «училище», фельдшерская изба, грязная гостиница. Но больше всего в селе питейных заведений, в каждом из которых едва успевают управляться с жаждущими. Старик Вавила не может купить внучке козловые башмачки, потому что пропился до грошика.


Еще одну историю — о двух великих грешниках — рассказывает мужикам божий странник Иона Ляпушкин. Господь пробудил совесть у атамана разбойников Кудеяра. Разбойник долго замаливал грехи, но все они были ему отпущены только после того, как он в приливе гнева убил жестокого пана Глуховского.

Мужики-странники слушают и историю еще одного грешника — Глеба-старосты, за деньги скрывшего последнюю волю покойного адмирала-вдовца, который решил освободить своих крестьян.

Но не одни мужики-странники думают о народном счастье. На Вахлачине живет сын дьячка, семинарист Гриша Добросклонов. В его сердце любовь к покойной матери слилась с любовью ко всей Вахлачине. Уже пятнадцати лет Гриша твердо знал, кому готов отдать жизнь, за кого готов умереть. Он думает обо всей загадочной Руси, как об убогой, обильной, могучей и бессильной матушке, и ждет, что в ней еще скажется та несокрушимая сила, которую он чувствует в собственной душе. Такие сильные души, как у Гриши Добросклонова, сам ангел милосердия зовет на честный путь. Судьба готовит Грише «путь славный, имя громкое народного заступника, чахотку и Сибирь».

Если бы мужики-странники знали, что происходит в душе Гриши Добросклонова, — они наверняка поняли бы, что уже могут вернуться под родной кров, потому что цель их путешествия достигнута.

ГраФ Д
Владимир Высоцкий.

В родном Отечестве пророков нет,
Предвиденья для них выходят боком.
Пророк – необязательно поэт,
Но вот поэт обязан быть пророком!

Прекрасно понимая свой удел,
Он жил, щетинясь нервами наружу,
В стихах верстая связь времён и дел,
И песней выворачивая душу.

Бичом тремя аккордами хлестал,
В надрыв бросал свой голос незабвенный,
И мир хоть чуточку светлее стал
Его стараниями в этой жизни бренной.

Единство слов и чувств боготворя,
Себя терзал, но не был он подомнут.
И всё сбылось, и он хрипел не зря,
Сознательно ныряя в этот омут.

В своём неистовстве, в расцвете лет,
Живым взошёл на пьедестал наскоком.
Он пел о том, что, мол, пророков нет,
А сам для миллионов стал пророком!

28 июля 2007 г.

Славянка, А вот это отлично!Вообще, Высоцкий у меня почти весь собран, а вот эта песня только под гитару.Надо поискать в сопровождении.Спасибо...

Добавлено спустя 2 часа 21 минуту:

Свинцового счастья.

Иди же по мне, наступая на горло,
по рёбрам, ключицы с грудиной ломая...
я здесь до крови все колени протёрла,
сто раз умерев и опять воскресая...

Мой глянец залапан засаленным пальцем,
измята обложка, и море засечек…
Потерян кружочек к пластмассовым пяльцам -
навек разделили на пару колечек…

Свинцовою пулей застряла надежда
под кожей изорванной, в мертвенных тканях,
и нерв раскалился вольфрамовым стержнем,
играя отчаяньем в тускнущих гранях…

Я знала об этом! Мне не было больно,
пока сухожилия плавили токи…
мы страсть штамповали кустарно, подпольно…
теперь на страницах изорваны строки…

пускаем лекарство по венам стихами…
Мы думали, завтра наступит нескоро.
Что будет – не важно, что было – не с нами…
свинцового счастья секундные шоры.


© Copyright: Бакемоно-Кицунэ Лиса, 2012

Поищите, Стрелец, поищите.

Уже скачал!Всё таки Инет мощная штука.Спасибо за подсказку...

Растащили меня, но я счастлив, что львиную долю
Получили лишь те, кому я б ее отдал и так.
Я по скользкому полу иду, каблуки канифолю,
Подымаюсь по лестнице и прохожу на чердак.

Пророков нет - не сыщешь днем с огнем, -
Ушли и Магомет, и Заратустра.
Пророков нет в отечестве своем, -
Но и в других отечествах - не густо.

А внизу говорят - от добра ли, от зла ли, не знаю:
"Хорошо, что ушел, - без него стало дело верней!"
Паутину в углу с образов я ногтями сдираю,
Тороплюсь - потому что за домом седлают коней.

Открылся лик - я встал к нему лицом,
И он поведал мне светло и грустно:
"Пророков нет в отечестве своем, -
Но и в других отечествах - не густо."

Я влетаю в седло, я врастаю в коня - тело в тело, -
Конь падет подо мной - я уже закусил удила!
Я из дела ушел, из такого хорошего дела:
Из-за синей горы понагнало другие дела.

Скачу - хрустят колосья под конем,
Но ясно различаю из-за хруста:
"Пророков нет в отечестве своем, -
Но и в других отечествах - не густо".

Вот правильный текст!!!

Стрелец, ссылку можно на то, что нашли?

Никита Высоцкий.

Пророков нет в отечестве моём,
А вот теперь ушла и совесть.
Он больше не споёт нам ни о чем,
И можно жить, совсем не безпокоясь.

Лишь он умел сказать, и спеть умел,
Что наших душ в ответ дрожали струны.
Аккорд его срывался и звенел,
Чтоб нас заставить мучаться и думать.

Он не допел, не досказал всего,
Что было пульсом и в душе звучало,
И сердце разорвалось от того,
Что слишком долго отдыха не знало.

Он больше на эстраду не взойдёт
Так просто, вместе с тем и так достойно.
Он умер! Да! И всё же он поёт,
И песни не дадут нам жить спокойно.

Добавлено спустя 14 минут 25 секунд:

Скачать песню Владимира Высоцкого" Пророков нет в отечестве моём" можно здесь: http://www.bisound.com/index.php?name=F ... id=8580438 Правда, не в акустическом варианте.Может, его просто нет, но качество хорошее здесь.

Добавлено спустя 10 минут 23 секунды:

1.Нет пророка в родном Отечестве,
Без царя мы живем в голове.
Нас кто попросит, а мы открестимся.
Единства нет, каждый сам по себе…
Нас кто попросит, а мы открестимся.
Единства нет, каждый сам по себе…

Добавлено спустя 5 минут 45 секунд:

Предсказание.

Настанет год, России черный год,
Когда Царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда Чума от смрадных мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать;
И зарево окрасит волны рек:
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь - и поймешь
Зачем в руке его булатный нож:
И горе для тебя!- твой плач, твой стон
Ему тогда покажется смешон;
И будет все ужасно, мрачно в нем,
Как плащ его с возвышенным челом.

1830 г. М.Ю.Лермонтов.

Казалось бы, стихи, посвященные Высоцкому (авторы ГраФ Д и Никита Высоцкий) об одном и том же. Но такие разные...